"Если выпало в Империи родиться,
Лучше жить в глухой провинции у моря", -
утверждал Бродский в "Письмах римскому другу из Марциала".
Что на самом деле знал об этом Бродский, никогда в провинции не живший?.. Я утверждаю: в провинции хорошо родиться. И расти. И формироваться. И от Цезаря далеко, и от вьюги. Но лучше всего - из провинции вовремя уехать. Пока не поздно.
И в первую очередь это касается - женщин.
Тут дело в том, что в провинции растят мальчиков и девочек совершенно по-разному.
В девочках стараются воспитать вкус, чувство юмора, образованность, интеллектуальное бесстрашие, умение легко и быстро реагировать. В мальчиках же, в основном, воспитывают умение зарабатывать (или делать) деньги.
Вероятно, в провинциальных семьях исходят из того, что мальчики в жизни и так пробьются, а вот девочкам со временем предстоит выдержать жесточайшую конкуренцию на рынке невест.
Еще Чехов неоднократно отмечал, до какой же степени женщина в провинции тоньше и образованнее мужчины.
В "Ионыче":
"Вообще же в С. читали очень мало, и в здешней библиотеке так и говорили, что если бы не девушки и не молодые евреи, то хоть закрывай библиотеку".
В "Огнях":
"Вы, мальчики, кончаете курс в гимназиях и уезжаете в университет, чтобы больше никогда не возвращаться в родной город, и женитесь в столицах, а девочки остаются!.. Ну, за неимением порядочных, развитых людей, и выходят Бог знает за кого, за разных маклеров да пиндосов, которые только и умеют, что пить да в клубе скандальничать... Какая ж после этого жизнь? Сами понимаете, женщина образованная и воспитанная живет с глупым, тяжелым человеком...".
***
О, эти браки тонких, изысканных, взращенных в явной ориентации на какую-то иную, удивительную, жизнь девочек - с их провинциальными ровесниками!..
Я, к своим 19-ти годам, уже плотно состояла в первом браке - быстро состоявшемся, легком и крайне неудачном. Предназначенная мне череда разводов была еще впереди.
А моя подруга Лилька в свои 21 год состояла в плотных поисках мужа - долго тянущихся, тяжелых и тоже крайне неудачных. Просто все сюрпризы, с которыми я столкнулась после свадьбы, она проходила в добрачном состоянии.
***
Первый Лилькин жених поразил нас обеих: ее - любовно, меня - филологически. Был он худ, бородат и вдохновенен. Когда играл на гитаре и пел, задирал горбоносую голову, как взнузданный.
Но меня лично он ошеломил не своей вдохновенной взнузданностью, а текстом, который написал о Лильке. Там была такая строчка (поразительно - спустя более тридцати лет помню ее дословно):
"А ты, худая мальчишка, зверек непонятный, пушистый, из какого ты снега?".
Кстати, даже сегодня, давно уже предпочитая гораздо более простые и безыскусные формы, считаю эту строчку очень и очень неплохой, а уж тогда...
Тогда на юных филологинь переведенная в женский род худая мальчишка произвела такое же оглушительное впечатление, какое на барышень нынешних производит подаренный бриллиантовый гарнитур.
И Лилька устремилась навстречу Взнузданному, туда, где ее ждали роковая любовь и первая беременность.
Лилькина беременность произвела на нас еще более оглушительное впечатление, чем даже упоминание о худой мальчишке. Девочки из хороших семей, ни я в свои 19, ни она в свои 21, понятия не имели о том, что же делать дальше. Мы твердо знали только, что:
а) Лилькины родители ничего не должны знать;
б) Взнузданный (кстати - немедленно исчезнувший) должен быть проклят.
...И бегала я, и сдавала кровь (а за 200 граммов донорства тогда платили 20 рублей), и еще продала за полцены подаренный мне бабушкой материал на платье - морковно-алую шерсть. На аборт, в общем, хватало. Я отвезла Лильку в больницу.
А на другой день, когда я должна была ее оттуда забирать, возник Взнузданный. Горделивая голова его была стыдливо опущена, и Взнузданный больше не был взнузданным.
- Поедешь за Лилькой со мной, - сурово сказала ему я. - Посмотришь на дело своих рук.
(Почему я решила, что Лилькина беременность была делом именно рук Взнузданного, - непонятно...).
Итак, бывший Взнузданный, понурясь, сидел во дворике больницы, а я забирала Лильку из палаты.
- Там этот... твой... внизу ждет, - оповестила я.
Лилька взволнованно и любовно задышала.
- Ну, посмотри на себя, - загоревала я. - У тебя же вид цветущий. А должен быть изнуренный и вызывать угрызения совести.
Лилька посмотрела в зеркало на свой румянец.
- Может, сметаной намазаться? - предположила она.
И тут меня осенило. Я помчалась в больничный киоск за кремом "Любимый".
Инструкция к этому стоившему 35 копеек крему обещала уничтожение морщин и гарантировала цветущий вид. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, нанесенный на кожу, "Любимый" придавал лицу совершенно замогильный оттенок. Во всяком случае, мы в институте этим кремом пользовались активно. Ни один преподаватель не мог вынести лица студентки, покрытого "Любимым". Содрогнувшись от столь зримых последствий усиленных занятий, преподаватель отпускал домой несчастную больную.
Итак, усиленно пошатываясь и держась за меня, Лилька томно явила свой покрытый "Любимым" лик - любимому...
...а он оказался к этому как-то не готов. Отшатнувшись, пробормотал невнятно "Я сейчас... я за сигаретами... сейчас" и выскочил за ворота навсегда, освободив в разбитом Лилькином сердце...
***
...место для следующего, второго, жениха.
...Тут нужна небольшая преамбула. За несколько лет до описываемых событий Лилька приехала в наш город из Томска - вместе с родителями и старой своей няней. Няня Грипочка была из сибирских лесов, растила когда-то еще Лилькиного папу, потомственного дворянина, и, по-моему, имела не очень четкое представление об отмене крепостного права, не говоря уж о последующих событиях. В Лилькином доме ее считали членом семьи, а Лилька и мы, ее подруги, называли Грипочку - бабушкой.
И вот, значит, у Лильки появляется новый ухажер, который как раз и учится в Томском университете.
Был он красив невероятно, божественно, и столь же божественно и невероятно туп.
Лилька сомневалась.
- Был бы он хотя бы глухонемым... - мечтательно говорила она.
Но Эрик не был глухонемым. Наоборот, как все кретины, он был невероятно словоохотлив.
За Лилькой он явно ухаживал с далеко идущими целями, но вот характер этих целей вызывал у нас некоторые сомнения.
Дело в том, что Эрик как-то чересчур явно воспламенился, когда узнал, что у Лильки есть няня, а у няни - пустующая квартира в Томске, в том самом Томске, где Эрик мыкался в университетском общежитии.
Сначала он забрасывал мою подругу комплиментами и цветами, а потом перешел к заветному - нельзя ли ему на правах почти что члена семьи временно и бесплатно пожить в Грипочкиной томской квартире.
Лилька пожала плечами.
- Ну, позвони вечером и поговори с ней сам об этом. Решать-то ей...
- Да? - оживился Эрик. - И как зовут нашу няню?
- Агриппина Романовна...
Грипочку, стало быть, звали Агриппиной Романовной. Я акцентирую внимание именно на данном имени-отчестве, чтобы было понятно все, случившееся вечером...
...когда Эрик - позвонил. Трубку сеяла Лилькина мама - умная, невозмутимая, ироничная журналистка.
- Добрый вечер, - бархатно пророкотал Эрик. И, слегка подзабыв имя "Агриппина Романовна", добавил:
- А Арину Родионовну можно к телефону?
- Увы, нет, - как всегда, спокойно, ответила Лилькина мама.
- Почему? - растерялся Эрик.
- Она умерла, - доброжелательно проинформировала мама.
- Когда?!.. - ужаснулся Эрик.
- Точно не помню. Но если вас интересует, могу посмотреть в энциклопедии, - любезно предложила мама Лильки.
Данных из энциклопедии Эрик дожидаться не стал. В полнейшем смятении он повесил трубку и исчез. Больше ни я, ни Лилька его не видели. Лилька, правда, попыталась разок изобразить по этому поводу скорбь, но это вышло у нее настолько неубедительно, что более она не пыталась грустить об утраченном Эрике.
***
...И сим продолжается разговор о поисках жениха в провинции - на примере жизнеописания моей подруги Лильки.
Прежде чем перейти к рассказу о третьем Лилькином женихе, надо кое-что уточнить в ее происхождении.
Лилькин папа, как уже говорилось в предыдущей части, был русским дворянином. Лилькина мама - еврейкой. Папа занимался кино, мама - журналистикой. При этом дворянский папа был яростным сионистом и мечтал уехать в Израиль; а еврейская мама была столь же яростной русской патриоткой, относилась к уезжающим как к предателям и не мыслила жизни вдали от берез.
(Сочетание, казавшееся мне парадоксальным лишь тогда, по крайней моей юности... Впоследствии я с подобными ситуациями сталкивалась многократно).
Все это я рассказываю к тому, что третий Лилькин жених оказался происхождения тоже парадоксального. Нет, он-то как раз был чистокровным евреем... Но папа его был евреем высокопоставленным, причем настолько, что ездил по улицам с эскортом, а в подъезде дома, в котором он жил, в качестве консьержа круглые сутки дежурил милиционер.
А столь высокопоставленный еврей в те времена был явлением гораздо более удивительным, чем дворянин-сионист.
И вот как-то Лилька, сбежав с лекций, отправилась в гости к нареченному. Тот тоже прогуливал университет, но - вполне легально: ему для получения зачетов, оценок на экзаменах и даже диплома вовсе не обязательно было появляться на лекциях.
И вот Лилька, синяя от холода, как цыпленок по рубль двадцать, и голодная, как помесь волка с диабетчиком, влетает к любимому. А тот немедленно включает радиолу и принимается потчевать Лильку кофейным ликером - приметой элитной жизни семидесятых годов, несбывшейся мечтой эпохи дефицита. И Лилька давится липким пойлом, тихо мечтая о горячем супе.
А признаться, что голодна, Лилька не может, потому что в те времена девушки из провинции обожали корчить из себя эдакую Фата-Моргану - фею, питающуюся, в основном, нектаром, роль которого, в данном случае, выполнял кофейный ликер.
А тут еще в комнату вплывает маман возлюбленного - еврейская, пышная, сладкая - и произносит:
- Димочка, иди обедать...
И Димочка покорно отправляется в столовую, где прислуга Аннушка разливает суп, благоухание которого озаряет всю квартиру. А маман продолжает:
- А мы с Лилечкой пока побеседуем...
И начинается беседа с увядающей Лилькой.
- Скажите, Лилечка, как фамилия вашей мамы?
- Симонова, - недоуменно отвечает Лилька.
- А девичья?
- Берович, - совсем уже недоумевает, видимо, с голоду потерявшая нюх Лилька.
- Это что - белорусская фамилия? - предельно наивно поднимает бровки маман.
- Нет, еврейская...
- Да?.. А почему же у вашей мамы еврейская фамилия?
- Потому что она - еврейка, - тупо расшифровывает Лилька.
- Правда?.. Лилечка, вы, наверное, хотите есть... У нас сегодня Аннушка приготовила прекрасный суп...
И тогда в наконец-то прозревшей Лильке взбунтовались то ли дворянская обида за иудеев, то ли еврейская любовь к русским. Во всяком случае, она поднялась, произнесла: "Благодарю вас, я не голодна. Всего доброго"; от нахлынувшей вдруг на нее великосветскости даже сделала небольшой книксен и навсегда покинула дом с милиционером.
А жених потом нашелся сам. Он не называл Лильку худой мальчишкой, не подбивал клинья под ее няню и не интересовался расовой чистотой Лильки. И поэтому она вышла за него замуж из чистого изумления.
Брак оказался удачным. Я вскоре уехала из нашей провинции - навсегда. Лилька же осталась там - и тоже навсегда.
Хочется верить, что она счастлива.
Виктория МУНБЛИТ
