Не сразу поняла я, что, собираясь съездить из Израиля в Москву, надо хранить в секрете свой вояж. Научилась всему лишь на горьком опыте...
Вначале был неясен таинственный блеск, возникающий в глазах практически каждого знакомого, выяснившего, что я собираюсь в Россию.
Разгадка пришла позже – когда перед самым отъездом моя квартира стала напоминать лавку преуспевающего страьевщика.
Мне принесли – с просьбой передать знакомым в Москве: книг - 11 (одиннадцать); бутылки вина - 4; фотоаппаратов – не считано... (Дело происходило в проблемные для России 90-е...). Некоторую пикантность этому безумию придавали пакеты кафельной плитки для ванной (общим весом килограммов двадцать) и огромные, хоть и женские, сапоги. Все это тоже следовало кому-то доставить.
(Вот сапоги я почему-то возненавидела особенно. Может быть, потому, что их принесли последними, и они оказались той самой последней соломинкой, что сломала спину верблюду, в данном случае - мне. А может быть, потому, что была в них некая самодовольная наглость: не то что на носах – на каблуках читалось «повезешь, повезешь, куда ж ты денешься»...От сапог я мстительно решила избавиться. На всем пути, в тель-авивском и в московском аэропорту, я оставляла их на самом видном месте и отходила, ожидая, что тут-то эти мокроступы кто-нибудь и приберет... Сапоги были заговоренными. На них не покушался - никто. Приходилось возвращаться и подбирать эту чертову обувь...).
Это было моим первым путешествием в Россию – через семь лет после отъезда. Впрочем, в экзотичности своей оно и сравниться не могло с путешествием вторым, через год...
***
...то был ноябрь. В Тель-Авиве, когда я оттуда вылетала, было 32 градуса по Цельсию, в Москве, куда я должна была прилететь, - всего лишь 2.Мне казалось, что поступаю я весьма рационально: Израиль я покинула в летнем сарафанчике, а в Москве, прямо в аэропорту, собиралась достать из сумки и надеть теплые зимние вещи.
Ну-с, прилетели. Темное запустение Шереметьева – казалось, что ты очутился в каком-то шотландском замке, где по стенам тихо скользят привидения.
аВ этом таинственном, шуршащем полумраке по ленте тихо выплывал багаж...(В минуту получения багажа меня охватывает паника. Почему-то мои вещи всегда приходят последними. Стоишь, как идиот, а вокруг все хватают чемоданы. И с трудом подавляешь в себе искушение тоже что-нибудь схватить с ленты, чтобы и тебе что-то досталось...).
***
Итак, багаж плыл, моей сумки, как всегда, не было видно. Я ждала, собрав в кулак терпение.Но как-то уж слишком долго ждала. Вроде с нашего рейса все уже разошлись. И лента давно уже ползла пустая. А моего на ней ничего не было...
И вдруг я увидела: посверкивая в полумраке по ленте ехал... ну что-то вроде крупного черного бриллианта. Или антрацита... Когда сверкающее поравнялось со мной и было подобрано, оно оказалось – лаковым каблучком. Причем, похоже, от моих же находившихся в сумке сапожек.
- Интересно... – как-то вяло подумала я.
Затем по ленте поползли какие-то обильно промасленные обрывки, в которых я с трудом узнала части моей одежды и моей же сумки... Мимо проходил аэропортовский служащий и, когда я у него кротко поинтересовалась, как надо эти обрывки понимать, пояснил: при выгрузке багажа одна сумка попала в какой-то винт и – вот...
Больше всего меня поражала собственная реакция. Странным образом я не испытывала ни ужаса, ни гнева, а скорее – какое-то ленивое и даже отстраненное любопытство. Все как-то очень вписывалось в сценарий: и темнота полуфункционирующего терминала, и я, которой предстояло выйти в своем израильском сарафанчике на московский мороз, и эти омерзительные тряпочки на ленте... Композиционная завершенность всего происходящего успокаивала.
И потому скорее по обязанности, чем по зову сердца, я затребовала встречи с отвечавшим за багаж представителем аэропорта.
Его искали долго. Наконец к прилавку, на котором я аккуратно разложила останки моего багажа, приблизился человек...
...никогда не знала точного значения уютного украинского слова «бурмыло». Но при взгляде на приблизившегося поняла сразу – вот это оно, бурмыло, и есть...
Бурмыло пыталось разлепить заспанные глаза и сладострастно почесывало пузо.
- Ну чего? – спросило оно и обессиленно замолчало.
- Понимаете, меня порезал какой-то винт... Или нет, кажется, болт...
- Какой болт? Какой болт порезал тебя в три часа ночи?.. – спросило Бурмыло.
Короче: никакой протокол мы, конечно же, не составили и ни о какой компенсации, конечно же, не договорились. И я выпорхнула в московскую стужу в эдаком одеянии Феи Цветов.
Десять дней, которые я провела в Москве, я передвигалась по столице, как пленный француз,
– в пожертвованном кем-то извозчичьем кожухе, обмотанная каким-то невнятным платком и в совершенно бессвязной обуви. Костюм настолько подчинил меня себе, что я с трудом сдерживала желание гаркнуть первой же прохожей:
- Матка! Курка, яйки, млеко!..
Кое-что, самое необходимое, все же пришлось прикупить. И перед моим возвращением в Израиль встал вопрос: а в чем же это, самое необходимое, везти, если от сумки моей ничего не осталось?..
Главными торговыми точками в те времена в Москве оставались ларьки у метро. В одном из них я и приметила сумку, внешне очень похожую на мою, покойную, и даже с горделивой надписью «Марльборо».
- Скажите честно, - воззвала я к продавцу, - эта сумка до Тель-Авива доживет? Мне большего не требуется.
Продавец добросовестно подумал и ответил:
- Колесики отвалятся, но сумка доживет.Этот вариант меня устраивал, и «Марльборо» было приобретено.
Солгал продавец!.. Колесики уцелели. а вот ручки у сумки оторвались сразу же. Пришлось завязать их кокетливым бантиком и сдать сумку в багаж.
Дальнейшее место действия – тель-авивский аэропорт. И опять же лента, по которой ползет багаж. И опять же волнение, потому что все чего-то с этой ленты хватают, а я одна не хватаю. И вот - наконец! – ползет моя родимая, с надписью «Марльборо» и завязанными бантиком ручками.
Я схватила сумку, водрузила ее на тележку, облегченно двинулась к выходу...
...и тут произошел сбой сценария. По идее я должна была с этой сумкой и уйти. Но я почему-то оглянулась и тем самым сбила весь сюжет...
...По ленте ползли еще три сумки с надписью «Марльборо» и завязанными ручками!Я в ужасе раскрыла свою. Конечно же, там лежали чьи-то мужские вещи.
С воплем: «Подождите! Надо разобраться!» я рванулась назад к ленте.
Разбирались долго. Приблизительно полсамолета летело с одинаковыми сумками. которые, как я поняла, продавались на всех станциях метро...
***
Да, это все произошло только через год. А тогда, в первый раз, я летела в Москву, груженная чужим кафелем и чужими сапогами, и ничего с этим проклятым багажом не случилось.
«Ничего, - утешала я себя. – Назад полечу налегке...».
Более всего мне было интересно, кто же придет забирать эти гнусные сапоги.
В квартиру друзей, у которых я остановилась, за сапогами явился пьяненький дядечка, с повисшей на одном ухе кепкой.
Сапоги прибрал, эмоции при этом не выказав. Деловито обошел квартиру, увидел на кухне авоську с луком и сурово спросил:
- Из Израилю везли?
- Почему? – ужаснулась я.
- Ну а чо? Мы вон лук из Воронежу везли.
Затем дядечка настоятельно – даже не спросил, а распорядился:
- И от меня подарочек в Израиль передадите...Он метнулся к входной двери и вернулся на кухню – с гигантской тыквой, размерами с меня.
- Подождите, - взмолилась я, - а почему эту тыкву надо везти в Израиль?
- Да вы посмотрите, ведь красавица же, с нашей фазенды... А чо у вас там есть в Израиле, кроме апельсинов?..
Из всех обвинений в адрес Израиля, которые мне когда-либо приходилось слышать, это было самым оригинальным.
Дядечка попытался меня подкупить:
- Ну я им напишу, они вам кусок дадут...
Я посмотрела в его настойчивые, пьяненькие глазки и, приняв в объятия тыкву, пролепетала:
- Спасибо...
Мы возвращались в Израиль с тыквой вдвоем. Я чувствовала, как заражаюсь от нее сельской бесхитростностью, какой-то незамысловатой первозданностью пейзанки...
Во всяком случае дурным словом потом я эту тыкву не помянула.
Виктория Мунблит
