Ей, конечно - теперь уже задним числом постепенно понимаю - достался не самый сахар.
Малец все время куда-то сматывался и терялся где угодно и в самый неподходящий момент - в городе, в парке, в очереди, на вокзале...
Изнутри скажу - за всю жизнь свою непутевую этот малец не знал такого безумного ужаса, как когда вдруг понимаешь, что мамы радом нет.
Всплески, короткие, но яркие. У меня, может быть, о многом склероз памяти, но не о маме. Она пела странные песни. Полные сумрачных необъяснимых картин, зверушек, химер, пляшущих гор, оживших деревьев, которые с невозможной тоской издали тянутся друг к другу, прикованные корнями к земле... Она читала странные стихи, в которых клубилось нечто, с тех пор не выразимое убогими словами. На ее школьных фотографий - с трех-четырех лет помню - смотрела большеглазая красавица с косами по пояс.
Чем дальше, тем чаше ловлю себя на игре в сравнение - где и кем была мама в моем нынешнем возрасте. Может быть, по внутренним обстоятельствам, я когда-то и пойму, кто она, откуда и почему, и тем самым отчасти пойму и, что у нее из меня получилось в результате.
Карапуз неутомимо вопил, ломал руки, ноги, капризничал и изводил требованиями "мячиков-машинок-головоломок-марок-и-книжек", пока она не пообещала как-то раз вызвать чужих людей и сдать его в детдом. Кошмарнее этой угрозы малолетний оболтус не знал, да и не знает по сей день. Мамино слово всегда было тверже кремня, поэтому... Год за годом эта угроза, раз обещанная, висела над головой и породила первую развесистую, извилистую, тщательно продуманную и распланированную (пусть и, само собой, бредово-фантастическую) историю - что делать и как поступать, если все-таки в один черный день матушка настолько устанет от меня-безобразника и исполнит обещанное... Я раз за разом проигрывал в уме бегство из детдома вместе остальной несчастной малышнею, от которой мамы отже отказались. Наша команда бродила по городам и весям, спасаясь от преследований милиционеров и кагэбистов, грабила банки и похищала машины, освобождала узников сибирских концлагерей...
Ей я об этом никогда не рассказывал.
- Наш карапуз опять загадками говорит, - смеялась она.
В два года она научила меня читать, а в четыре - нашла охломону учительницу английского и, по ходу прислушиваясь, выучила его и сама.
- Чтобы ребенку в школе было легче, - объясняла мама. Можно считать, Америка - моя продленка.
Грустное. Много лет спустя, уже дубиной стоеросовой, вдруг понял: она перестала петь. Замолкла. Старший брат, пыхтя, тянул баянные меха под руководством и назиданием отца. Мамины песни были - моя музыка. Как дом, в котором живешь, воздух, которым дышишь. Тут же...
Чем дальше, тем чаще. Война - это ее война, пережитая с двух до семи. Москва - это ее Москва, где мы по сей день бежим по мокрой траве от ментов, кольцующих останкинский рынок книжников...
А остальное уж - не ваше дело.
Всеслав Ткаченко
