В девятом классе, когда мы проходили «Войну и мир», преподавательница литературы задала нам сочинение на тему «В какой семье бы вы хотели жить – Ростовых или Болконских – и почему?».
Весь класс, естественно, хотел жить в безалаберной и теплой семье Ростовых. Гостеприимный старый князь Ростов со своими застольями, полный дом молодежи и, главное, - Наташа...
И только я написала, что хотела жить в семье Болконских. Честное слово, я не оригинальничала, хотя вообще-то любила это дело... Я даже как-то невнятно и красиво свой выбор объяснила. Хотя сама его тогда еще не понимала.***
В раннем детстве я папу практически не знала и, главное, - не хотела знать. Была обожаемая мама, яркая, артистичная, непредсказуемая, затмевающая собой (и не только в моем сознании) весь мир. То, что она бывала доступна не всегда, лишь усиливало мое обожание (я чуть ли не с рождения слышала слова «к маме не подходи, она себя плохо чувствует» и знала, что надо побыть у бабушки с дедушкой и переждать немного, а потом маме опять станет лучше, и возобновится бесконечный, связанный с ней праздник).
Кроме того, я опять же с рождения была достаточно испорченным бабушкой и дедушкой ребенком. Я знала, что мир делится на людей, занимающихся литературой, и всех остальных. Смысл существования этих остальных был неясен и неинтересен. Я также знала, что я – литературный гений и будущее мировой литературы. Мог ли быть мне интересен папа (какой-то там инженер!) и могла ли я признать за ним хоть малейшее право на участие в моем воспитании?!
Да и папа в те годы не очень рвался к контакту со мной. Во-первых, он решительно не умел общаться с маленькими детьми. А во-вторых, был занят: спасал маму. Он вел безумную и страшную в своей безнадежности борьбу за каждый год ее жизни, и об этом знали все, кроме двух человек – моей мамы и меня.
***
...Мы остались с папой вдвоем, когда мне было одиннадцать лет, а ему – тридцать пять. Он был растерян, он не знал, как вести себя с ребенком, а тем более – девочкой, а тем более – не скрывающей своего пренебрежения к нему, капризной, избалованной и высокомерной. И тем не менее он, к великому моему отчаянию, решительно отобрал меня у бабушки и дедушки.
Он изо всех сил пытался вникнуть в девчоночий мир. Например, узнал, что я. единственная во всем классе, не умею прыгать на скакалке и мучительно это переживаю.
И папа – запрыгал. Высоченный, сильный мужчина посреди квартиры скакал через резиновый шнур, попутно объясняя технологию этого действа. Раскачивалась люстра. Дребезжали стекла в книжных шкафах. Угрожающе подпрыгивала наша единственная ваза. Папа скакал.
Потом у меня начала расти грудь, и папа заметался. Кажется, он созвал совещание всех дам, работающих в его отделе, тщательно проконсультировался и отправился за лифчиками. Поскольку приобретенные им бюстгальтеры были всего лишь на три размера больше положенного мне, консультации следовало считать удачными.
А потом я пришла и с гордостью сообщила, что у меня дома соберется кампания. Довольный папа («девочка начинает светскую жизнь») спросил, кто будет – мальчики? девочки? Я величаво сообщила: «Будут восемь мальчиков», и не поняла, почему папа поперхнулся кофе.
Он приготовил все для моей первой гулянки. Купил сладости и даже легкое винцо. И ушел. В гости. Лил сильный дождь.
Он пришел через пять часов – уже после полуночи, и сухой нитки на нем не было. На вопрос «Ты что, все время по улицам гулял?» он смущенно ответил: «Да знаешь, никого не застал дома».
Потом, с годами, я поняла, что он и не заходил ни к кому, мой в то время черный от горя папа. Он просто ушел в дождь, чтобы двенадцатилетняя кампания чувствовала себя свободно, не думая, что он находится в другой комнате. А о чем он думал, расхаживая часами по мокрым, темным улицам, мне в ту пору знать еще было не дано...
***
Ему было не с кем проконсультироваться, и ничей педагогический опыт не был для него пригоден. Я ежедневно преподносила ему ситуации, аналога в других семьях не имеющие.
В то время я беспрерывно читала и беспрерывно же пыталась реализовать в жизни все прочитанное. Прочитав Януша Корчака, приволокла домой кучу каких-то малышей, сообщив, что теперь они все будут жить здесь и вообще мы открываем детский дом. Проштудировав книгу об учении тибетских монахов, сбежала из дома, и нашли меня только на вторые сутки: я двигалась в Тибет.
Познакомившись с биографией Жанны д’Арк, попала в больницу с ожогами.Он читал в моем дневнике запись «Регулярно приводит собак на урок математики» и только тихо спрашивал:
- Зачем?..
- На улице холодно, папа. Ты бы оставил собак замерзать?
И он, с той откровенностью, которая отличает истинных воспитателей, отвечал:
- Нет.
Я втайне невероятно гордилась им. Его внешностью, из-за которой все мои подружки были в него влюблены. Его повадкой сильного, смелого мужчины, которой пытались подражать мои друзья-мальчишки. Его силой, решительностью, благородством...
И с обычной подростковой тупостью – чем больше гордилась, тем больше выражала это грубостью и упрямством.
Это кончилось все в один день, и я запомнила этот день на всю жизнь, как, наверное, каждый навсегда запоминает дату своего взросления.
Я уже была замужем, ибо, по меткому выражению одного знакомого, выскочила замуж, как только перешла с горшка на унитаз. Папа пришел ко мне в гости, попытался что-то посоветовать, я, как всегда, нахамила... Он повернулся и ушел.
Я стояла у окна на втором этаже и смотрела, как он уходит. И впервые увидела: мой молодой, сорокачетырехлетний папа начал сутулиться. Он уходил, согнувшийся под тяжестью моего хамства, а во мне все рвалось – бежать за ним и просить, просить прощения, и я стояла, вцепившись в оконную раму и не могла пошевелиться...
С этого дня подростковое стремление все время что-то папе доказывать покинуло меня навсегда. ***Его считали сумасшедше преданным, но жестким отцом. Когда у меня появился ребенок, жесткой матерью стали называть меня. Бессознательно я в каждом движении повторяла своего папу...
***
Я была еще совсем ребенком, когда он обрушил на меня самиздат – Солженицына, Марченко, Белинкова... Его знакомые были в ужасе от моей антисоветской просвещенности. Мужчины говорили отцу: «Ты доведешь ее до тюрьмы...». Дамы шипели: «Была бы Светка жива...». Папа отвечал: «Нельзя вырасти настоящим человеком, если не научишься ненавидеть деспотию».
Вспомнил ли он это, когда я выросла, и пошли аресты и обыски, и у него разрывалось сердце из-за моих проблем, уже гораздо более опасных, чем собаки на уроке математики?.. Во всяком случае, однажды к нему на работу явился офицер КГБ и сообщил: «Вчера на обыске, при изъятии антисоветской литературы, ваша дочь заявила, что литература эта принадлежит ей. Мы знаем, что это не так. Либо вы дадите письменные показания, что ваша дочь солгала и что книги эти принадлежат такому-то, либо она сядет».
И мой папа, сжав руками свое сердце, ответил:
- Я привык верить своей дочери. Если она утверждает, что книги ее, - значит, это так и есть.
Сколькими годами жизни он, мой папа, умерший в 53 года, заплатил за эту фразу?..
***
А что касается сочинения о семьях Ростовых и Болконских... Много-много позже, в книге прекрасного литературоведа и педагога Наталья Долининой, я прочитала...
«...старый князь Болконский невыносим. Он разрушил счастье Андрея и Наташи. Он изводит княжну Марью придирками и бессмысленными уроками математики...
...Но я заметила – все девочки, у которых были хорошие отцы, находят в них что-то от старого князя».
Виктория Мунблит
