1. Эпиграф
«Алкоголизма змей проклятый
Тебя в объятьях сжал всерьез,
Домой вернувшись без зарплаты,
Ты причинишь немало слез.
Морально плюнь на круглый столик,
Простись с бутылкою навек,
Забудь, что был ты алкоголик,
И стань нормальный человек».
Вадим Шефнер
2. За что мы любим алкоголиков
...Количество выпиваемого в России – это как раз не феномен. Это – явление, которое можно объяснить исторически, социально, экономически и вообще как угодно: хоть по Фрейду, хоть по девице Ленорман. Культурный и, если угодно, ментальный феномен – в отношении общества к пьющим, пьяным и похмеляющимся.
Ибо: к этим людям в России всегда относились с теплотой и пониманием, причем даже то незначительное меньшинство, которое в силу каких-то невнятных причин само не очень выпивало. Не зря именно на русском языке возникла литература, где автор обращается к читателю как пьющий к пьющему и немедленно вызывает у него теплый душевный отклик.
Судите сами. Когда Венедикт Ерофеев в бессмертном свом романе «Москва-Петушки» восклицает: «О, самое тяжкое время в жизни моего народа – время до открытия магазинов!..», понимающе и сочувственно улыбаются даже адепты кефира. Когда у Сергея Довлатова практически на каждой странице кто-то либо выпивает, либо разражается похмельными заклинаниями, либо в крайнем случае сдает бутылки, то все фразы на эту тему разошлись в народе и стали поговорками быстрее и хлеще, чем «Горе от ума» за все время своего существования.
Да, Ерофеев и Довлатов – это большая литература. Но ведь и кино не осталось в стороне...
Напившийся до состояния сдаваемого в багаж чемодана герой Андрея Мягкова в фильме «Ирония судьбы» всем понятен и близок, а вот осуждающий его за это Ипполит, он же Юрий Яковлев, мгновенно внушает антипатию. И никого так не любил народ как трезвенника Вицина, всегда великолепно играющего пьяных, или нетрезвенника Буркова, делавшего это не менее блистательно.
Кино постперестроечного периода не изменило этой традиции. В комедии Аллы Суриковой «Дети понедельника» герой (Игорь Скляр) заходит в современный супермаркет и требует портвейн «три семерки», а юный продавец даже не понимает, о чем речь. Герой пытается ему объяснить: «Понимаешь, это как первый поцелуй, как первое грехопадение...». И, видя, что юный собеседник его не понимает, машет рукой, с грустью констатируя: «Потерянное поколение!..».
И вся многомиллионная страна с ним в эту минуту согласна: действительно, чего ждать от поколения, которое не знает, что такое «три семерки», и не сможет выговорить слово «бормотуха»?..
Интересно вот что: при неизменно теплом и сопереживающем отношении к алкашам общество сохраняет столь же неизменно негативное отношение к наркоманам.
Наркоманов от этого меньше не становится, но все-таки для русского (или русскоязычного) человека алкоголик – свой, а наркоман – чужой.
Я думаю, причина здесь в следующем.
Русской натуре (и русской культуре) всегда были свойственны соборность, стремление к некому коллективному деянию. Выпивают – почти всегда в коллективе («сообразить на троих» - тоже колективный акт), тогда как потребление наркотика – акт индивидуальный, даже если происходит в группе.
(Есть, конечно, и алкаши, пьющие в одиночку, но это какие-то не наши алкаши, и мы ими пренебрегаем, как трением нитки о воздух).
Заметьте, что при рассказе о выпивке всегда употребляются уменьшительно-ласкательные суффиксы: «Расстелили мы газетку (а не газету)... Разлили водочку (а не водку)... Нарезали колбаску (а не колбасу)...» и так далее.
Но слышал ли кто-нибудь, чтобы в разговоре шприц назвали «шприциком»?..
Вот так. Просто алкоголь в России не есть потребеление спиртного. Алкоголь в России есть интродукия, с которой начинаются:
дружба;
секс;
бизнес-партнерство;
кино
и Большая Литература.
3. Однажды в Израиле...
...в Тель-Авиве, в Союзе писателей, проходил юбилейный вечер председателя Федерации израильских писателей Эфраима Бауха, ставший одним из ярчайших воспоминаний моей израильской жизни.
Баух был исторической фигурой – не только как талантливый писатель, но и как первый литератор, пишущий на русском языке и сумевший занять такой пост. Вечер должен был идти на двух языках – но, в основном, все-таки на русском, то есть на родном языке как для юбиляра, так и для большинства его гостей.
А открыть этот вечер должен был милейший актер и человек, проживавший тогда в Израиле, - Валентин Никулин.
Думаю, что не обижу его добрую память, если напомню, что Валя не был лишен извечной слабости русских актеров и литераторов. И еще как не был лишен...
Короче, Баух поручил Анатолию Алексину и мне доставить Никулина в Союз писателей вменяемым и трезвым. Мы постарались. Усадили Валю на заднее сиденье машины, зажали с двух сторон, как два безжалостных телохранителя, и, несмотря на его протестующие постанывания, из автомобиля не выпустили до самой писательской резиденции.
Трезвым и удрученным вошел Валя в зал, и оставалось ему только дойти до сцены. Но...
Был он перехвачен неким известным радиоведущим, славным тем, что даже в Израиле, где водка несказанно дешева, он умудрялся порой пить мебельную политуру и средство от комаров. На минуту подловил Валю этот политуроглот, но – много ли Никулину было нужно, при его-то хрупком сложении и количестве обычно выпиваемого в день?..
На сцену Валя поднялся решительно не в том состоянии, в котором был запущен в зал, а прямо-таки в противоположном...
При этом он помнил все, кроме одной мелочи, а именно – кто и по какому поводу здесь собрался.
Валя задумчиво посмотрел на публику, затем воспламенился... И неожиданно попросил всех встать.
Зал несколько удивленно, но радостно поднялся.
Валя пригорюнился и попросил... помянуть ушедшего в мир иной прекрасного актера Олежку Даля.
Юбиляр стал бледным. Народ слегка ошалел, но послушно и молча постоял в память о Дале. После чего в великом недоумении стал усаживаться...
И напрасно. Валя вновь потребовал, чтобы все встали. Затем взрыдал и попросил всех помянуть прекрасного поэта Дэлика Самойлова.
Юбиляр пошел красными пятнами. Зал тоже обалдел совершенно, но перечить Вале не посмел и помянул...
Усаживались уже как-то неуверенно, предчувствуя, что это ненадолго... И правильно. Потому что Валя вновь поднял всех. Не замечая юбиляра, который теперь пошел полосами, Никулин зарыдал, настаивая на необходимости помянуть Володю Высоцкого.
Совершенно обезумевший зал пригорюнился. А Валя, решительно забыв не только о том, по какому поводу собрание, но и о том, в какой стране он находится, прямо на сцене, рыдая, опустился на колени и стал осенять себя размашистыми крестами...
Так, крестящимся, его и понесли... Вскочивший вместо на него на сцену Михаил Козаков импровизированными здравицами на русском и на иврите смыл воспоминание о несколько экзотичном Валином выступлении.
Вечер пошел накатанно и предсказуемо.
Виктория Мунблит
