- В Америке есть все! – горделиво повторяют не знающие жизни американцы.

- Миллион может заработать человек, который найдет то, чего нет в Америке, - кичливо повторяют они же.

Миллион можете не готовить. Я не беру деньги с простаков, не прикоснувшихся к истинному блаженству и даже не понимающих, чего они лишены!..

Блаженству, которое Америке – неведомо.

Блаженству, которое называется – рынок. Или, по-южному, - базар...

Есть рынок. Это нечто компактное, серое, тихое, в Москве расположено на каждом углу, громкоголосостью не отличается, товар выложен на ящиках, приобретенное заворачивается в газетки.

Есть базар. Южное, пышущее изобилием, крикливое, это сердце любого курортного города, оглушающее приезжих лаковым блеском плодов невиданного размера, предлагающее одновременно арбузы столь же невиданно дорогие, сколь и гигантские, и усыпанные ракушками шкатулки с надписью «На память о Ялте». Арбузы безоглядно покупаются парочками, находящимися в угаре курортного романа, и съедаются в курортном номере в перерывах между любовью. Шкатулки берутся пожилыми отдыхающими, которым надо купить многочисленные и недорогие сувениры, и, похоже, от одного даже взгляда, а не прикосновенья осыпаются от наклеенной на них ракушечной трухи.

И есть – Привоз. Для него нет определения, нет вокабулы. Не нашлось еще слова, обозначающего это великолепие, эту ленивую, с оттяжкой, пышность, этот сок, этот смак, эту слюну, которой наполняется рот при одном только произнесении слова – «Привоз»...

О, бесконечные рыбные ряды, с насупившимися бычками и копченой скумбрией, с дунайской сельдью и невнятной рыбой под малоприличным названием «простипома»! Сырая рыба отливала лунным свечением, ее глаза были выпучены, а рот приоткрыт. Безумно вопящие коты бродили среди небрежно перебрасывающих рыбу торговок, зрачки и хвосты у котов были совершенно вертикальны...

О, молочные ряды с их нежным запахом материнства! И кремового цвета творог, растекающийся блаженством во рту, и плачущие куски масла, и кругами наливаемая в банки сметана, и смягченные нежным товаром нравы продавщиц, дающих пробовать все, – почти беспрепятственно...

О, цветочные ряды... Нет, подождите, об этом надо сказать особо.

Там продавались удивительные розы, на невероятно длинных стеблях. Они были почти черного цвета, томительные, страстные, душные, они связаны в моих воспоминаниях с таким же томительным и душным медовым месяцем, когда муж мне эти розы дарил ежедневно, и нигде никогда, даже в Ялте, бахвалящейся своими розами «Крымская ночь», я не видала таких цветов.

Ах, Привоз...

Помню: если войти с улицы Советской армии, то через несколько метров, слева от входа, увидишь пожилого человека, с шляпой в мелкую дырочку на голове и брезгливо-скорбным выражением на лице. Он сидел на раскладном стульчике, а перед ним на ящике был выложен товар – банки сайры.

(Нет, подождите, вы вспомните: сайра была деликатесом, принадлежностью исключительно праздничного стола и свидетельством наличия неких тайных возможностей у того, кто ее на этот стол ставил. Сколько лет прошло, Господи, но даже теперь, заходя в русский магазин и увидев круглые, желто-голубые банки сайры, которые, впрочем, не покупаю, я все равно испытываю – пусть мимолетное, пусть секундное – ощущение праздника...).

Сайру человек продавал – по пять рублей за банку, за ту самую банку, на которой стояло – «Цена 1 руб. 00 коп.».

Как-то я спросила чисто риторически:

- А почему на банке написано «1 рубль», а вы берете пять?

Он посмотрел на меня и еще более брезгливо и скорбно, чем обычно, тоже риторически спросил:

- А я вам ее за рубль буду выносить с Рыбзавода?

Пораженная внятностью ответа, я безмолвно заплатила пять рублей.

Ах, Привоз... Все-таки беден русский язык. Есть понятие «много людей». Есть – «толпы народу». Есть – «людское море». А есть – «Привоз летом»...

И вот, помню, в это скопище, в это человеческое месиво – вдруг, на полном ходу, с сиреной и мигалками, въезжает машина «cкорой помощи». Бог его знает, как эта безумная толпа успела раздаться перед мчащейся машиной...

«Скорая помощь» останавливается посреди Привоза, двери распахиваются...

...и оттуда начинают продавать кур...

Ах, Привоз... Благодаря его наличию, я с детства знала, кем хочу быть.

В то время, когда все мои ровесницы мечтали стать актрисами, балеринами или продавщицами мороженого, я хотела быть – жлобом.

Кто такие жлобы, я точно не знала, но понимала, что это люди, живущие среди всех тех наслаждений, которых я была лишена.

Ну, к примеру: все детство я мечтала попробовать  красного леденцового петушка на палочке. Но об этом нельзя было даже заикнуться. Дома было раз и навсегда четко сказано: «Это лакомство для жлобов». Так я никогда и не попробовала этого петушка. К тому времени, когда я выросла и уже могла сама распоряжаться своей гастрономической судьбой, леденцы эти куда-то исчезли, оставшись для меня чистой и невоплощенной мечтой детства.

Или: помню на Привозе огромный шатер и афиши возле него. Из афиш можно было понять, что в шатре какие-то мотоциклисты ездят внутри огромного шара. Как мне хотелось это увидеть!.. Но фамильные принципы и здесь были несгибаемы – «Это зрелище для жлобов». И мотоциклисты переместились для меня в ту сферу Несбывшегося, где уже уютно расположились петушки...

А беляши!.. Ароматные, горячие, с вытекающим из них соком, беляши, которые можно было есть не в ненавидимых с детства ресторанах, а вольно и радостно – на улице, на ходу! Я уж и вопросов-то не задавала – ответ был определен заранее.

(Правда, беляши я попробовала – в 40 лет, когда мы с мужем приехали в Одессу туристами. Попробовала и изумилась: до какой же степени я когда-то детским воображением угадала их вкус...).

Я мечтала: вот иду я, веселый и свободный жлоб, по Привозу (куда мне тоже заходить запрещалось). В одной руке у меня беляш, в другой – петушок на палочке. Я вхожу в шатер с мотоциклистами, и вся моя дальнейшая жизнь является цепью жлобских свобод и завоеваний...

Перенесенная когда-то с Привоза на тель-авивский рынок Шук-а-Кармель, я чувствовала себя там легко и привольно. Хотя тель-авивский базар, еще более, чем его одесский собрат, не создан для примитивной купли-продажи, а выполняет, скорее, функции шоу, для участия в котором люди и собираются, а вовсе не для того, чтобы чего-то там купить или продать.

Больше всех тель-авивские торговцы ненавидят тех, кто платит, не торгуясь. Он только собрался вывалить на тебя весь запас клятв, проклятий, обращений к Богу и невидимым свидетелям, а тут ты, как зараза, как антисемитка, взяла и молча заплатила требуемое, заставив его поперхнуться заранее заготовленными театральными возгласами.

Как они были артистичны, выпевающие: «Баал-а-байт миштагэа! (Хозяин спятил!)», - в том смысле, что спятивший хозяин установил невероятно низкие цены. Помню, одного зазывалу, который приглашал в мясную лавку, неистово вопя по-русски: «Заходы! Заходы!». Затем он склонялся к уху проходившего и интимным полушепотом игриво добавлял: «Все есть... Все есть...». У проходивших возникали сомнения – да мясом ли он там торгует, они входили, а здесь уж на них наваливался хозяин, впихивая им товар по заведомо завышенным ценам.

Я свой экзамен на Шуке-а-Кармель сдала быстро. Еще и ивритом-то владела не слишком, но во время торговли с продавцом, который продавал помидоры по полтора шекеля за килограмм, тогда как я намеревалась их купить по шекелю, я уперла руки в бока и заверещала на максимально отведенном мне Богом голосовом уровне:

- Праотцы наши Авраам, Исаак и Иаков! Восстаньте и посмотрите на Землю Святую, Землю Обетованную, опозоренную помидорами по полтора шекеля за килограмм!

Вокруг раздались аплодисменты. Моему выступлению радовались как продавцы, так и покупатели. Более всего был доволен тот, с кем я, собственно, и торговалась. Еще бы: я приняла участие в его маленьком дивертисменте. Он щедро осыпал меня помидорами (по шекелю за кило) и пожеланиями благоденствия, после чего разразился репликой, суть которой состояла в том, что и среди русских порой попадаются достойные люди...

Как объяснить представителям американской Нации, Не Вкусившей Базара, что это – высший пик физиологического наслаждения, мгновенный и сладостный шок всех пяти чувств...

Увидеть просвечивающие на солнце горы разноцветного винограда.

Услышать нежные проклятия и яростные комплименты всех участников этого спектакля.

Унюхать млечный запах вареной кукурузы в огромной металлической кастрюле.

Почувствовать на языке янтарный, какой-то языческий мед, который тебе только что налили в принесенную тобою банку, а одна капля тяжело покатилась по пузатому боку банки и ты ее слизнул.

Ощутить в руке благородную тяжесть приобретенного, которое ты не купил, ты – раздобыл, и с этой добычей, как из боя, как с охоты возвращаешься домой, чтобы в разговорах потом, как каждый охотник, преувеличить свои подвиги.

С рынка уходишь, как актер со сцены.

Только что ты жил преувеличенными и несуществующими страстями.

Ты существовал среди ярких и условных декораций.

Ты выложился в каком-то мощном физическом и эмоциональном броске.

И вдруг все отхлестнуло. И ты, обессиленный, выжатый, должен вновь приноравливаться к лишенным театральности будням.

Это почти невозможно – если только не надежда, что скоро ты вернешься. На сцену.

Или на рынок...

Виктория Мунблит