Замели меня так.
Ни души. Полпятого утра на Бродвей и Канал. Вот так - я возле телефона, а так - из-за угла выходит веселая компания. Мужики, девчонки, джинса, кроссовки, кто в чем, ржут, треплются, фланируют из позднего бара, скажем. Идут себе, а я работаю.
- А чего это вы, - говорят, - поделываете, позвольте узнать?
- А, - говорю, - ничего особенного. И - ляп! - третий стикерс на телефон. Метко, и, главное, как нельзя вовремя.
- Ага, - говорит один, - тогда вот какое интересное дело. И показывает бумажник, долго показывает, никак не отлипнет, пока не посмотрю, наконец, лишь бы отстал. Ничего умнее, кроме "ух ты", на вид полицейской бляхи, я не изрек. После чего девчата, о своем дальше мило щебеча, отобрали сумку из кожи молодого дерматина, радостно обнаружили пять тяжелых рулонов с наклейками, надели мне браслеты, ребята вызвали машину и наша компания стала ждать.
Тут надо знать, потому - лирическое отступление. В то время город сотрясали одновременно две рекламные войны - товинг и локсмит. Буксировщики машин и ключники. Вы лучше меня знаете, сколько стоит оттащить машину. То же самое - битый замок в Манхэттене. Война за автомобили и дверные замки велась расклейкой блямб по телефонам-автоматам. Оплата от объема, работа пешая: проход 120 - 200 кварталов стоит баксов пятьдесят.
На войне - как на войне. Полдюжины авторемонтников, по 3-5 клейщиков на каждого, пешие, на роликах, на велосипедах. Лохи лепили стикерсы. Виртуоз пристраивался конкуренту в струю и тут же переклеивал поверху, а его - следующий... Полсотни "солдат" ежедневно и ежечасно вращались на поле боя, отталкивая локтем болванов, которым кажется, что автомат сделан, чтоб из него звонить. Бизнесмены в галстуках и дамы в нарядах вздрагивали и хватались за сердце, когда в трех сантиметрах от щеки вдруг сзади пролетала ладонь и наклейка с грохотом цеплялась в дырчатый никель короба. Слева. И справа. И по бокам.
Работа была дерьмовая. Платили в виде исключения, неохотно, с ругней, стонами, взаимным матом и восточным базарным торгом. Брали не каждого, чтобы не пригреть подставного стукача - поэтому наниматься следовало небритым, одетым погрязнее и, желательно, рваным, и не строить знатока английского. Акцент покрепче, морда кирпичом - уже плохо, что на носу очки...
Дальше. Меня нежно устроили в синем бьюике сзади. Из-за браслетов пришлось бы сидеть на своих руках, поэтому я прилег на локоток и со старательной радостью крутил головой, изображая благодушную любознательность. Компания ментов, скорее всего, вышла была на ночной патруль: не поймай они меня на автомате, пришлось бы часами шляться по пустым улицам, пока не кончится срок. Я сослужил им добрую службу - все разом повернулись назад в участок. До него было квартала два, не больше - старый сарай, похож на советскую почту 60-х с темными деревянными прилавками, только без аромата сургуча...
Меня сдали черной мадам в хрустящей портупее. Она отомкнула меня и пригласила в кутузку - уголок с двумя шконками тут же рядом со своим стулом, за решетчатой дверью.
- Имя-фамилия-адрес?
- Телефон? Телефона не было. Года три не было, с тех пор, как на неоплатном счету повисло полтысячи, после пары переездов это не колебало.
- Гражданин?
- Не гражданин.
- Social Security?
- Ы-ы-ы... Точно не упомню, заканчивается, кажется, на... (две последние цифры).
- И как долго этим делом занимался?
- Сегодня первый раз! (На самом деле полгода. Никакая диета не нужна, кстати...)
- В стране законно?
- А как же! (И вот оно - слово правды, одно, но все же...)
- А что если, - предположила мадам, поскрипывая кобурой, - мы сейчас вот позвоним в иммиграцию?
- Дык звоните, - безразлично откликнулся я, ощущая, насколько сейчас пять утра. - No big deal.
На том опрос через решетку и закончился.
- Ну, ты посидишь у нас до утра, - объяснила мадам. - А потом иди себе, получишь повестку в суд на 100 Сентер-стрит (то самое место, где снимали "Теорию заговоров" с Мэлом Гибсоном, кстати). Тебе что-то нужно из сумки?
- Книжечку, - пролепетал я.
Мадам порылась и достала "Жюстину" Лоуренса Даррелла в бумажной обложке.
Была бы ручка и блокнот, можно было бы переписать густые надписи на стенах и шконке...
Ближе к утру в закуток втолкнули белого мятого мужичонку. Он был печален, устроился напротив и мы молча дождались моего выхода на волю.
Я сразу повернул на гору и подался в автомастерскую рядом с ароматной конюшней, где объявил доброму начальнику родом из Сванетии, какая случилась лажа, загреб последние деньги и почесал домой, опять без работы.
Махар бобокер. то есть назавтра, выискав в русской газете телефон, из автомата на Брайтоне, сплошь облепленного наклейками, позвонил в какую-то контору.
- Алё? Вам работники нужны?
- Эт-та вам надо с Владимиром Ильичом поговорить, - отозвался приличный певучий бас.
Но это уже другая история. Без криминала.
