«О журналистах замечательно высказался Форд: "Честный газетчик
продается один раз". Тем не менее я считаю это высказывание идеалистическим.
В журналистике есть скупочные пункты, комиссионные магазины и даже барахолка. То есть перепродажа идет вовсю.
Есть жизнь, прекрасная, мучительная, исполненная трагизма. И есть работа, которая хорошо оплачивается. Работа по созданию иной, более четкой,лишенной трагизма, гармонической жизни. На бумаге.
Сидит журналист и пишет: "Шел грозовой девятнадцатый..."
Оторвался на минуту и кричит своей постылой жене: "Гарик Лернер обещал мне сделать три банки растворимого кофе..."
Жена из кухни: "Как? Лернера еще не посадили?" Но перо уже скользит дальше. Допустим: "...Еще одна тайна вырвана у природы..." Или там: "...В Нью-Йорке левкои не пахнут..."
В жизни газетчика есть все, чем прекрасна жизнь любого достойного мужчины.
Искренность? Газетчик искренне говорит не то, что думает.
Творчество? Газетчик без конца творит, выдавая желаемое за действительное.
Любовь? Газетчик нежно любит то, что не стоит любви. Впрочем, мы отвлеклись».
Сергей Довлатов, «Компромисс».
Я была литературным ребенком. То есть ребенком, выросшим в литературной среде, с мамой-писательницей, дедом-писателем и домом, утрамбованным бесконечно шляющимися по нему писателями, журналистами, редакторами и прочей нечистью.
К чему я об этом? А к тому, что очень рано выяснилось, что литературный труд, точнее его изнанка, для меня лично не таит в себе никаких секретов.
Обнаружилось это так. К нам, в первый класс, пришла живая писательница, что достаточно потрясло моих одноклассников, но никак не меня. Имени этой классикесы я не помню; помню лишь, что была она автором одной-единственной книги о зверушках, которая называлась как-то не то «Котятам о дитятах», не то «Ребенкам о зверенках».
Видимо, для установления контакта с малолетней аудиторией или же просто для разгона писательница решила начать с весьма риторического вопроса: «Знаете ли вы, дети, как рождаются книги?»
Дети не знали. Но я не могла оставить этот вопрос риторическим и победно взметнула руку.
- Ну, Виточка... – ласково позволила учительница и заранее горделиво покосилась на писательницу.
Я затарахтела скороговоркой первой ученицы.
- Сначала надо отдать рукопись идиотке-машинистке, которая призвана выпить всю кровь у моей мамы своими опеч... опеч... очепатками. Затем купить коньяк для редактрисы, которую зовут Падла. Тогда книга встанет в план. Еще надо стоять у художника... А, нет, надо стоять над головой у художника...
Меня прервали. Учительница ничего не понимала. Писательница как-то блудливо прятала глаза. Разгон для контакта с аудиторией, может, и получился, но в каком-то не том направлении.
***
Я вспомнила об этом только для того, чтобы показать: к тому времени, как я начала собственную журналистскую деятельность, никаких иллюзий по поводу этой работы у меня уже не оставалось. Но даже я не была готова к тому, что представляет из себя...
...ОДИН ДЕНЬ РУССКОЯЗЫЧНОЙ ГАЗЕТЫ В ИЗРАИЛЕ.
1. Утро.
Писатель и спортивный обозреватель Марк Зайчик тихо томится за компьютером. У него на экране уже полчаса висят слова «В этом спортивном поединке честь нашей державы защищали...». Назвав Израиль державой, Зайчик несколько погорячился, но никакой другой синоним с утра и с похмелья в голову не лезет и потому Зайчик томится.
Томящийся Зайчик есть зрелище впечатляющее. Носитель этой детской, нежной фамилии обладает двумя метрами в высоту и приблизительно столькими же в ширину.
Рядом с ним стоит вечно неистовый поэт Михаил Генделев. Он так же агрессивен, как его кумир Мандельштам. Поэтому Генделев – сорок килограмм поэта в длинном кожаном плаще – наскакивает на Зайчика.
Удрученно вглядываясь в собственную фразу, Зайчик басит:
- Миша, если вы не уйметесь, я вас обижу ногой.
Редактор Боря Камянов пытается сфокусироваться на тексте, который прислал Наш Корреспондент С Места Событий. Где это Место Событий находится, известно всем: это продавленный диван напротив телевизора, откуда, собственно, все новости и снимаются (дело происходит в доинтернетовскую эпоху), чтобы потом нафаршироваться взволнованными деталями. Сейчас Наш Корреспондент уже, кажется, дофаршировался. Во всяком случае, фраза, на которой пытается сфокусироваться Боря, выглядит так:
«Всюду раздавались стоны и крики убитых и раненых...».
Впрочем, обычно гениальному редактору Боре сейчас наплевать. Накануне они поддавали вместе с Зайчиком. Сегодня остается только лечить подобное подобным, и за компьютером у Бори нагреваются пол-литра. Их сладостный момент еще не наступил, но физическое присутствие этой бутылки и Боря, и Зайчик чувствуют каждой молекулой своего истомленного организма.
Я ваяю гороскопы. Наша астрологиня ушла в отпуск, и хотя я лично никакого отношения ко всей этой эзотерике не имею, предсказывать людям судьбу поручили мне. Я занимаюсь этим вдохновенно. Зная, что главный редактор Эдичка Кузнецов, с которым я накануне поцапалась, родился под созвездием Рыб, я пророчу злосчастным водоплавающим неисчислимые бедствия, вплоть до извержения вулкана в их собственной квартире.
Затем я начинаю в гороскопе выяснять отношения с мужем. Он – Стрелец.
«Стрельцы, - вдохновенно пророчу я, - сегодня должны быть, как никогда, внимательны к своей половине. Во избежание грядущих бедствий им следует с утра вынести мусор, помыть посуду и починить наконец кран на кухне...».
2. Полдень
Боря наконец понял, что в фразе «Всюду раздавались стоны и крики убитых и раненых...» есть нечто лишнее, и убрал слово «раненых». Поэт Генделев растворился, видимо, все-таки обиженный ногой Зайчика.
Я уже полчаса сижу в туалете. Дело в том, что в редакцию явился искусствовед, чью книгу я... ну, мягко говоря, раскритиковала. Теперь он жаждет непосредственного общения со мной; я же, замуровавшись в женском туалете, догадываюсь, что теперь проведу в нем остаток жизни.
Зайчику становится меня жалко, и когда искусствовед в третий раз пролетает мимо него с кличем «Где эта сволочь Мунблит?», он поднимается во весь свой двухметровый рост и басит:
- Ну, я – Мунблит. Дальше что?
Искусствовед оседает. Потом лепечет:
- Но она же женщина...
- Она не женщина, она – псевдоним. Мой псевдоним, - размеренно сообщает Зайчик, как-то плотоядно поглядывая на искусствоведа.
- А фотография?..
- Ну, фотография... Моя это фотография. Вы что,хотите сказать, что я на ней похож на женщину?! – грозно вопрошает Зайчик под сдавленное похрюкивание остальных сотрудников.
- Ни в коем случае... то есть ни в коем ракурсе...
С этими словами искусствовед улетучивается – видимо, в том же направлении, что и обиженный ногой поэт Генделев.
3. После обеда
Главный редактор Эдичка Кузнецов, пообедав, заперся в своем кабинете. Все знают, что сейчас он вздремнет на неудобном мальчиковом диванчике. Боря и Зайчик достают бутылку. После излечения Зайчик просветленно меняет в своем репортаже об Израиле слово «держава» на слово «империя». А Боря решает соснуть и тихо сворачивается клубочком под собственным столом.
Бог его знает почему, но Эдичка сегодня просыпается раньше обычного и решает двинуться нежной стопою в наш деск. Мы все еле успеваем растолкать Борю. Он быстро садится на стул и начинает вдохновенно молотить по клавишам компьютера.
Входит Эдичка. Останавливается за Бориной спиной. Боря работает, не поднимая головы, в творческом своем запале как бы не замечая остановившегося рядом босса.
Эдичка наклоняется и...
...включает бывший доселе выключенным Борин компьютер. После чего, вздохнув, выходит из комнаты.
3. Вечер
Вновь прискакал искусствовед. Что-то все-таки его насторожило в диалоге с Зайчиком, и теперь он рвется к главному редактору. Туда его не пускают. Секретарша самоотверженно врет, что Кузнецова, во-первых, нет, а, во-вторых, у него совещание. Искусствовед безумеет.
В это время отдохнувший Эдичка Кузнецов выходит из своего кабинета и с большой кружкой и блаженной улыбкой шествует к кипятильнику. На него налетает искусствовед и вопит:
- Я хочу видеть Кузнецова! Где Кузнецов?! Где он?
- А хер его знает, - все так же блаженно улыбаясь, ответствует Эдичка.
Виктория Мунблит
