Я – климатический эмигрант. Во всяком случае, из Израиля...
Америка не улучшила ни мой социальный, ни мой финансовый статус. Америка не обеспечила мне душевный (а также телесный) комфорт. И вообще...
Но – после Израиля – Америка дала мне беспрерывное климатическое блаженство.
(Заметьте, речь идет о Нью-Йорке, чью паскудную погоду не отмечал только глухонемой...).
Послушайте: после двадцатилетнего перерыва я вновь увидела по весне – пионы. И сирень, о, да, и сирень...
И расцветающие, по аллюзии с небезызвестной песней, яблони и груши, а не какой-то там миндаль.
И осень, поразительную красками такой дикости и первозданности, как будто ничего еще не произошло и «Мейфлауэр» только в пути.
Вообще, лишь приехав в Америку, более или менее соответствующую погодам моего детства (хотя Нью-Йорк и находится на широте Баку), я осознала, как властны над нами климатические впечатления первых лет жизни.
Но вот с зимой – с зимой у меня тут как-то не сложилось...
***
В России зима не была временем года. В России зима была частью национального мифа.
Упрощенно говоря: в Бразилии в лесах много-много диких обезьян, в Англии много джентльменов, во Франции – французов, которые распутствуют в перерыве между поеданием лягушек, в Германии – порядка и пива, в Испании – гордости, выражающейся в такой осанке, будто в задницу вставили зонтик, в России – снега, медведей и балета.
Идеей трескучих морозов запугивался Запад. Считалось: там, где макаронники или лягушатники мгновенно вымрут от холода, русский богатырь только шире распахнет полушубок и взыграет на трехрядной гармошке.
Запад верил. И верит до сих пор. Во всяком случае собирающиеся посетить Россию зимой французы цепляют на себя шапки лопарей и странные зипуны уже в Орли.
В орнамент национального мифа входили: меховые шапочки казачьего типа, затем использовавшиеся многими западными модельерами; тройки с бубенцами; блины и водка; снежные бабы; румяные от мороза бабы; еще раз блины и водка; санки; белоснежные пачки-юбочки балерин; целые пачки балерин, которыми Россия оглушала мир; опять же блины и водка; как дева русская свежа в пыли снегов...
Базировался миф на первозданной чистоте и белизне снега, долженствующей символизировать первозданную же чистоту и нетронутую девственность загадочной русской души.
Между прочим: не так-то уж трескучи морозы и не так-то уж высоки сугробы ни в нынешней России, ни (судя по хроникам) в петровской...
Но миф есть миф. Тут уж пищи, а доигрывай. И потому со снегом полагалось вступать в какие-то перманентно интимные отношения.
Из него надо было лепить снежки или снеговиков, в нем надо было вываляться, бобровый воротник должен был серебриться морозной пылью, снег должен был визжать под каблуками московских красавиц и так далее.
В Америке, где снег частью мифа не является, с ним (даже в его редкие в Нью-Йорке явления) никто ни в какие отношения не вступает. Его воспринимают как агента по продаже пылесосов. Он тоже приходит всегда случайно и всегда некстати.
Так что никаких привычных с детства ощущений местная зима не вызывает.
***
Привычных с юности воспоминаний местная зима не вызывает тоже.
О, тель-авивский январь!.. Негустой, уютный дождь, пахнущий супом и умиленными слезами... Уютно свернувшееся клубочком у берега и тихо мурлычащее море... И зелень, истомленная, исчахшая за девятимесячное израильское лето, жадно пьющая воду и все никак не утоляющая жажду...
Когда в начале девяностых на Израиль обрушилась новая русская волна, она принесла с собой странных специалистов по зиме.
Помню даму, которая невероятно негодовала по поводу того, что Государство Израиль не желает ей предоставить работу по специальности. Дама была доктором наук по фауне Северного Ледовитого океана. Предложение переквалифицироваться на фауну Красного моря воспринимала как грязное домогательство.
Впрочем, что там дама!.. Особенно прекрасны были поналетевшие в эту, находящуюся за углом от экватора, страну специалисты по снегоуборочным машинам и их претензии, которые израильтяне выслушивали с каким-то тягостным географическим недоумением...
Кроме этих, специфически русских, парадоксов, существовал еще и вечный зимний, уже четко израильский, феномен.
В нашем регионе девять месяцев с неба на землю не падает ни капли. Зато уж зимой бесконечные дожди призваны насытить водой святую и несчастную землю на год вперед.
И каждый раз зимний дождь оказывался полнейшим и неожиданнейшим сюрпризом для тель-авивских муниципальных властей. Выяснялось, что сточные канавы не готовы, что шоссе затоплены, равно, как и подвальные помещения, а там, где вода не стоит, стоят многокилометровые автомобильные пробки.
(Это роднит Израиль с Америкой или, во всяком случае, - Тель-Авив с Нью-Йорком. Здесь тоже снегопад зимой вызывает коллапс города и первозданное удивление городских властей. Действительно, кто бы мог подумать: зимой – и вдруг снег!..).
И все-таки это было хорошо: бесконечные, как восточные песни, дожди, и резанувший по щеке дружелюбным лезвием мокрый лист пальмы, и – главное:
...апельсиновые рощи. Дело в том, что только апельсиновые рощи (зимой) одновременно и цветут, и плодоносят, то есть деревья покрыты и веселыми оранжевыми шариками, и цветами с удивительным запахом, одновременно грустным и бодрящим, как запах встречи когда-то расставшихся влюбленных...
***
С израильской природой у меня не сложилось. Ее преувеличенно яркие краски вызывали в памяти фразу Остапа Бендера – «воображение идиота...». Ее манера без всяких переходов оглушать тебя то морем, то горами, то пустыней казалась проявлением еврейской непоследовательности.
И вообще – уже четыре года я в Америке, и каждый раз заново радуюсь, когда, проснувшись утром, опускаю босые ноги на деревянный, а не на мраморный пол (единственно возможный в израильском климате).
Я – счастливый климатический эмигрант...
***
...если только утром не то дальний ветер, не то дальнее воспоминание не доносят запах цветущей апельсиновой рощи.
Виктория Мунблит
