Меня там не было
«Я часто думаю, почему выигрыш в футбольном или шахматном состязании должен называться «победой»? Почему не придумать для этого случая другое слово, тоже хорошее, тоже весомое? Чтобы слово «победа» стояло рядом только с Девятым мая 1945 года. Только рядом с этим днем».
Светлана Якир, «Жил-был двор».
Когда-то, в младших классах, у нас был очень популярен вопрос: «А в каком времени (то есть - в какую эпоху) ты хотел бы жить?». Девочки, естественно, предпочитали жить в наиболее костюмированные годы - то есть там, где были кринолины, шлейфы, мантии и прочая парчово-бархатная хрень.
(Любопытно, что при этом все видели себя в эту эпоху какими-то княгинями, графинями, принцессами, как-то забывая, что и в то время подавляющее большинство населения составляли отнюдь не графини и что гораздо больше шансов было родиться какой-нибудь судомойкой в натирающих ноги деревянных сабо и застиранном переднике...).
Мальчишки, в свою очередь, мечтали попасть в ту же эпоху - правда, не из-за костюмов, а по причине близости к холодному оружию и лошадям. Шпаги, кони, клинки, мушкеты, «еще вина!» и «я вызываю вас!». Опять же в расчет не принималось, что в мушкетерах и даже в гвардейцах кардинала ходило незначительное меньшинство, и если уж довелось бы родиться в ту эпоху, то шанс, в основном, был бы появиться на свет конюхом или, в лучшем случае, трактирщиком и в качестве оружия иметь дело с оглоблей или скалкой.
Это я все к тому, что уже в юном возрасте относилась скептически к идее перемещения во времени, ничего хорошего от этого не ожидая.
В отличие от своих одноклассников я в другое время - не стремилась. Мне только хотелось оказаться в одном дне, пережить этот день в любом месте и в любом качестве, осветить и освятить свою жизнь этим днем...
...майским днем 1945 года...
***
Я родилась на свет, когда после этого дня прошло почти полтора десятилетия, и поэтому...
... я не услыхала что-то невнятное по захрипевшей вдруг более обычного «тарелке» и не выскакивала на улицу, и не мчалась к репродуктору, расталкивая бегущих в том же направлении людей, чтобы своими ушами услышать и понять, что мне не померещилось - да, «безоговорочная капитуляция», и вдруг ощутить, что все те слезы, которые за время войны замерзли и осели на сердце куском льда, теперь вдруг оттаяли, и льются, льются...
... я не плясала в безумном хороводе на улицах Парижа, не бежала по булыжной мостовой на высоких толстых каблуках и крепдешиновое платье не развевалось вокруг моих ног...
... я не была ребенком из концлагеря, который от смертного отупения даже ничего не понял, увидев, как в ворота лагеря входят советские солдаты, ребенком, которому было уже все равно, потому что в нем не осталось жизни, и которого вдруг взял на руки и понес - солдат, и в черных, жестких, грубых, потных руках ребенок вдруг ожил, потому что в исстрадавшемся и уже не действующем сознании вдруг воскресла память об отцовских руках и о том, что, кроме мук, голода и смерти, было когда-то в его жизни что-то еще... кажется, было... и еще, может быть, будет...
... я не ощущала себя женщиной, каждая клеточка которой налилась за эти годы мощным и властным женским соком, от которого готовы лопнуть губы, грудь, бедра, все тело, готовое к деторождению и требующее его, тело, которое в течение многих лет было упаковано в полушубок, в гимнастерку, черт-те во что, и в этой упаковке его голос удалось заглушить, но сейчас, обнимая первого встречного солдата и прижимаясь к его пахнущей мужским потом гимнастерке, оно, это женское тело, вдруг ожило, заговорило сильным и грубым голосом, безудержно требуя всего, что ему недодали за годы войны...
...я не улыбалась плохо приклеенной улыбкой, как старик, к ногам которого жались два обалдевших маленьких внука, рядом голосила от радости и вообще-то крикливая невестка, и он тоже пытался сымитировать радость, но не получалось это у него, потому что он уже знал, что его сын, а их отец и муж, пал смертью храбрых, а они, от которых он скрыл похоронку, они - нет, не знали, и для них еще этот день был первым днем наступающего счастья, а для него - уже нет...
...я не стояла в ленинградской толпе, рядом с пожилой женщиной, которая, глядя в одну точку огромными, неподвижными глазами, только повторяла размеренно и спокойно: «Дожили. Дожили, Дожили» - в ритме того самого метронома, что звучал над городом все время блокады...
Меня не было в тот день с ними. Жаль, что меня с ними не было.
Виктория Мунблит
Цена жизни
Мы называли его просто - дядя Миша. Он был очень больной, ходил с палочкой, говорил хриплым голосом с присвистом, пользовался слуховым аппаратом. Дядя Миша не имел своих зубов, носил очки, хотя все знали, что у него один глаз - искусственный. Он был очень добрым, щедрым и приятным человеком.
Дядя Миша воевал с немцами на фронте. Об этом знали все его родственники и друзья. Иногда дядю Мишу (кстати, его фамилия тоже была Каган) приглашали выступить в школах, где он рассказывал о вшах в окопах, рвущихся рядом снарядах и гибели самых дорогих однополчан. В День Победы, 9 мая, дядя Миша с гордостью надевал пиджак с боевыми и юбилейными наградами (в том числе орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу») и шел к Вечному огню на Круглой площади, а позже - Минской Яме, где нацисты расстреляли в 1942 году тысячи белорусских евреев.
Я очень любил дядю Мишу, но всегда удивлялся, почему он не любил дома говорить о войне. И только за несколько недель до его смерти я узнал правду о ранениях и увечьях родного дяди моего отца. Оказалось, что и отбитое легкое, и изуродованная рука, и переломанные колени - дело рук... советских партизан. Полк, где воевал дядя Миша, в 1941 году попал в окружение и лишь немногие уцелели. Потом был немецкий плен, пытки, выколотый фашистами глаз, издевательства над еврейским парнем. Чудом ему и его другу удалось ночью бежать в лес. Но пока голодные, измученные, раненые и покалеченные солдаты добрались до линии фронта, один из них скончался. Дядя Миша с трудом нашел партизанский отряд в районе Брянска. Истощенный и обессиленный, он тут же потерял сознание. Когда очнулся, ему устроили допрос с пристрастием: «Каган убежал от немцев к партизанам? Рассказывай нам эти сказки!» - со злорадством заявил ему майор-энкавэдэшник.
А потом его били, долго и сильно. Выпытывали у еврейского шпиона пароли, явки, шифр, сведения о «немецком начальстве». Так ничего и не узнав, решили расстрелять. В этот момент в штаб партизанского отряда приехал начальник политотдела дивизии, где раньше служил дядя Миша. Высокий гость заинтересовался пойманным еврейским «языком». Побеседовав с пленным, он быстро понял, что партизаны изувечили ни в чем не виновного человека, более того - героя-фронтовика. Командир отряда предложил политработнику «замять это дело», расстреляв Михаила Кагана. Нет человека - нет проблемы.
Но судьба распорядилась по-другому. Начальник политотдела предложил дяде Мише вариант: его отправляют в госпиталь, награждают орденом Красной Звезды, хорошо лечат и с почетом комиссуют домой, но взамен он везде и всегда будет говорить, что его ужасные раны и увечья - результат зверств гитлеровцев. Естественно, мой родственник сразу согласился: молчание взамен на жизнь!
Много десятилетий после войны дядя Миша боялся рассказать правду об отбитых почках и легком, покалеченной руке и ногах. Только перед смертью он поделился с нами страшной правдой о той ужасной войне. Для него орден Красной Звезды был платой за угробленное здоровье. Но дядя Миша не стал озлобленным и мстительным человеком, он сохранил жизнелюбие и оптимизм до конца своих дней.
Почему я сейчас вспомнил именно об этой истории? Потому что каждый ветеран войны, каждый узник гетто или концлагеря - это не просто свидетель или участник тех страшных событий. Это еще и уникальная память о годах, когда каждый человек прошел испытание злом и добром, когда свет победил тьму, когда героизм и трусость, честь и подлость определяли ценность прожитого дня.
Ари Каган
