Эти вирши мой дядя написал в девятом классе и тем самым навек перекрыл дорогу всем будущим поколениям начинающих авторов. А звучали стихи так (и этим он торжественно завершил свое сочинение по Гоголю):
«Мертвые души» Гоголь писал,
«Мертвые души» Гоголь сочинял...
Но вот настала на нас беда:
Гоголь скончался в три часа!..
Гоголя любит советский народ
И все страны народной демократии».
Все. Отныне каждому в семье, кто внезапно почувствовал писательский зуд, сообщалось, что – «вот настала на нас беда». Не избегла этого замечания и я. И, как каждого истового графомана, - меня это не остановило.
***
Писать я начала в пять лет, что было совершенно естественно, поскольку читать я начала в три года. С точки зрения разбега в годах здесь все нормально, потому что если человек начинает читать не в три, а в тридцать три года, то, как правило, к тридцати пяти он и начинает писать.
...Чехов когда-то советовал каждого появившегося на свет младенца, омыв (в этой рекомендации - «омыв» - все-таки чувствуется врач), - так вот, омыв, немедленно высечь со словами: «Не пиши. Не пиши. Не будь писателем». Эту функцию (высечь со словами) в моем случае взяла на себя жизнь, то и дело подсказывавшая мне – «Не пиши. Не пиши. Не будь...», ну и так далее.
Начала я сразу с драматургии. Пьесы нравились мне тем, что в них экономилось время на всевозможные описания природы и исторические реминисценции, а сразу переходилось к тому, что мне казалось в литературе самым интересным, - к диалогу.
(Между прочим, сегодня, чуть ли не полвека спустя я понимаю, что в моем тогдашнем подходе к литературе было некое рациональное зерно...).
Пьеса была из жизни веселых человечков. Помните, существовал некогда такой журнал «Веселые картинки»?.. Те, кто был в детстве жертвой этого журнала, должны помнить и то, что на его страницах постоянно обитала странная и весьма эклектичная кампания – Буратино, Петрушка, Самоделкин и прочие. Называлась эта безумная банда веселыми человечками. Вот они-то и стали героями моей пьесы.
Некая польза от моего писания все же была. К восьмидесятой странице моей бесконечной рукописи мне настолько осточертели не только сама пьеса, но и эти мерзкие веселые человечки, что я больше в жизни не взяла в руки журнал «Веселые картинки».
***
Предупреждение, полученное от жизни, возымело свое действие, но не надолго. Года два чистый лист сразу напоминал о паскудных человечках, но к семи годам вся эта пакость забылась, и где-то под коленкой опять зачесалось писательство. На этот раз я решила уйти в поэзию.
Я горжусь тем, что мой поэтический опыт измеряется всего одним стихотворением. Да и в нем повинна не я, а мой дед, в недобрый час решивший устроить поэтическое состязание между мной и моей подругой Катькой. Заданная тема звучала как «Колыбельная игрушкам».
Я свою колыбельную накрапала первая и ввек не забуду ее окончания, которое звучало так:
«Спокойной вам ночи, игрушки!
Проспите вы всю эту ночь.
Я завтра играть с вами буду –
И с мишкой, и с зайкой, и с куколкой Гроч».
На потрясенный вопрос деда о том, а кто такая – куколка Гроч, я безапеляционно ответила, что Гроч – это английское имя. Катька посмотрела на меня с уважением; она была не столь искушена в английских именах. Я же чем дальше, тем хуже себя чувствовала.
Во-первых, сама-то я прекрасно знала, что эта проклятая Гроч была спешно изобретена мною в качестве рифмы к слову «ночь». Во-вторых, звучала эта самая Гроч омерзительно – как какой-то шипящий гроб. И, в-третьих, совсем ужасным было сочетание этой грёбаной Гроч с игривым словом «куколка» - то есть даже не кукла Гроч, а совсем уж кошмарная – куколка Гроч. И, в-четвертых, очень мне не понравился какой-то сильно задумчивый взгляд деда, ничего, впрочем, не сказавшего о моих виршах.
В общем, жизнь в очередной раз подсказывала мне «Не пиши, не пиши...»; я же из этого сделала лишь вывод о том, что я не поэт, а прозаик.
***
Первое мое школьное сочинение (во втором классе) погубила орфография, причем даже не моя, а – учительская. Учительница первая моя, Лариса Сергеевна, была женщиной толстой, уютной и доброй, самой яркой чертой которой были фиолетовые подштанники (когда она, переваливаясь, подходила к учительскому столу и усаживалась, чрезмерно узкая юбка слегка задиралась вверх, открывая фиолетовые килотцы – так вроде это называлось? – на полных, чуть расставленных ногах). Образованность моей учительницы была не столь ярка, как эти самые килотцы, чему стал свидетельством тогдашний случай.
Мы должны были впервые написать сочинение – несколько самостоятельных фраз. Я, со своим немалым писательским опытом – пьеса и стихотворение, – предвкушала триумф.
В сочинении надо было попрощаться с улетающими на юг журавлями и выразить надежду на их возвращение. Заглавие Лариса Сергеевна написала на доске. Четким, каллиграфическим почерком первой учительницы она вывела:
«Досвиданья Журка».
Как всякий начитанный ребенок, я была интуитивно грамотна. И тут же, задрав руку, громко сообщила учительнице, что, во-первых, «до свиданья» пишется раздельно, а, во-вторых, перед Журкой нужна запятая, а после него – восклицательный знак.
Лариса Сергеевна потребовала, чтобы я замолчала и села на место. Я настаивала. Она возмущенно проклокотала что-то в том смысле, что яйца курицу учат. Я продолжаластоять на своем. И Лариса Сергеевна сдалась. Она отправила девочку с первой парты, Олю, в соседний класс – уточнить у коллеги из параллельного класса вопросы правописания.
И надо же было случиться так, что в это время в коридоре сидела моя мама, зашедшая в школу, чтобы поинтересоваться моими делами. Увидев выскочившую из класса девочку, она ласково поинтересовалась:
- Оленька, ты куда?..
- Лариса Сергеевна велела спросить в параллельном классе, как пишется «до свиданья», - бесхитростно отчиталась Оля. – А то она пишет слитно, а ваша Вика говорит, что надо раздельно.
Мама поперхнулась.
- Надо раздельно, - тихо сказала она.
- Точно? – переспросила Оля.
- Точно, - заверила ее моя мама.
Оля вернулась в класс и громко отрапортовала:
- А Виткина мама сказала, что надо писать раздельно!..
Ситуация для педагога стала совсем критичной – в дело оказалась впутанной еще и моя мама, чьим мнением, как известной писательницы, пренебречь было нельзя. И Лариса Сергеевна нашла достойный выход:
- Конечно, - сказала она. – Викина мама просто защищает свою дочь...
Однако спорное заглавие исправила на доске в соответствии с моими требованиями.
Окрыленная победой, я быстро написала сочинение, причем не одно, а два – для себя и своей соседки по парте.
А на другой день выяснилось: у моей соседки лучшее в классе сочинение, и Лариса Сергеевна даже прочла его вслух. Опус же, подписанный моим именем, был оценен на «тройку».
Жизнь по-прежнему продолжала меня сечь, приговаривая: «Не будь писателем!».
***
А я, не внемля предупреждениям, продолжала писать. К двенадцати годам я занималась этим беспрерывно. Мамы уже не было на свете, мы с папой остались вдвоем, и он периодически консультировался у знакомых по вопросам воспитания девочки.
И вот тогда, на мое несчастье, ему подвернулся Фидельман.
Фидельман был папиным сослуживцем, и у него тоже была двенадцатилетняя дочь, котрую звали Алиной.
В отличие от меня, эта чертова Алина была отличницей и в общеобразовательной школе, и в музыкальной. И еще она была аккуратной девочкой, которая никогда ничего не теряла, – не то, что я. А главное – Алина, как и я, беспрерывно писала и, в отличие от меня, беспрерывно печаталась.
Она писала стихи к Первомаю и к Седьмому ноября. В стихах были рифмы:
всех – смех;
в ногу – дорогу;
в ряд – отряд;
и так далее.
Я же кропала какие-то полусказки-полупритчи отчетливо диссидентского направления, которые не могли быть опубликованы ни при какой погоде.
Меня даже с Алиной познакомили и принудили общаться – с целью ее благого на меня влияния. Я подыхала от тоски, проводя время с бесконечно правильной и бесконечно пресной девочкой, которая, в отличие от меня, уже подтвердила право на существование в литературе многими публикациями.
А дома меня еще пилил папа. И вот однажды, разошедшись, он не сумел вовремя затормозить.
- Посмотри на Алину, - завел он, как всегда. – Отличница в общеобразовательной школе, в музыкальной, стихи публикует к советским праздникам, говно такое маленькое...
Папа осекся. Секунду мы с ним молча смотрели друг на друга, потом начали хохотать.
Привычно поровшая меня жизнь в эту секунду вдруг остановилась и сказала: «Да хрен с тобой... Пиши...».
***
Но писателем я так и не стала. Ну, разве что для «Вечерки», куда тоже, бывает, втюхиваю какую-нибудь куколку Гроч. Но ни к жизни, ни к писательству это уже отношения не имеет.
Виктория Мунблит
